Запах пороха и краски. Художник Смирнов пишет портреты бойцов на передовой

На вопрос, как его принимали военные, Егор со смехом рассказывает, что самое мягкое выражение было: «Тебя же здесь укокошат, а мы потом отвечай». / Дмитрий Невзоров / АиФ

«Ты что здесь забыл, брат» Между прочим, тут стреляют, как-никак война. Вот тебя, не дай бог, укокошат, а мы потом отвечай», — мой собеседник Егор Смирнов, смеясь, рассказывает, что с этих слов частенько начинается его знакомство с бойцами на передовой.

Можно сказать, что Егор Смирнов работает в одной из самых секретных служб российской армии. И это, замечу, не разведка. После разговора с ним, чтобы понять реальный уровень уникальности службы, я даже провёл опрос среди знакомых, рассказывая, кем в армии трудится Егор, и поинтересовался: «Вы раньше знали, что в российской армии есть такое подразделение?» Десять из десяти ответили, что даже представить себе не могли.

За спиной у Егора Смирнова – разрушенный Угледар и военные, высматривающие в небе БПЛА противника. Фото: АиФ/ Дмитрий Невзоров

Егор Смирнов — военный художник. Не художник, рисующий войну (таких много и «на гражданке»), а именно служащий российской армии, из Студии военных художников имени М. Грекова Мин­обороны РФ. Так уж повелось, что где воюет российский солдат, там всегда грековцы. Они выезжают на фронт и прямо на передовой — в окопах, блиндажах, на блокпостах — делают зарисовки, с которых потом пишут картины. Лично у Егора Смирнова, которому около 40, за плечами уже две войны: Сирия и СВО.

Осколок как искусство

Отправляясь на встречу, ожидал встретить эдакого эстета, который будет через губу рассказывать о муках творчества. А ко мне вышел крепкий молодой парень, который, увидев моё недоумение, даже рассмеялся: «Думали, выйду к вам в берете с перьями» Не вы первый, кто так думает. Перья — это не наш профиль. Пойдёмте покажу, чем мы занимаемся».

Я сразу признался, что в живописи разбираюсь плохо. Могу только сказать, понравилась картина или нет. По мнению Егора, это самый лучший критерий: «Бывало, показываешь парням на передовой зарисовки, написанные с них же, а они смеются — дескать, забавно получилось. Показывают друг другу: «Смотри, это точно я». Вот это самая лучшая оценка творчества, к ней и надо прислушиваться».

А как Егор находит сюжеты для картины: придумывает заранее или выбирает на месте?

Оказалось, чтопПланы на командировку составляет в Москве. Фото: АиФ/ Дмитрий Невзоров

Мельком оглядываю мастерскую. Кругом картины, эскизы, краски, но моё внимание привлекли куски металла, причудливо изогнутые какой-то страшной силой.

Это осколки. Вот этот от ракеты, смотри, как толстенную сталь вывернуло загогулиной. А этот я привёз ­из Угледара. — Егор подал мне кусок блестящего золотом металла. — ВСУ церковь взорвали, а это куски от её купола. Или вот ещё кое-что.

Егор снял с полки осколок серого цвета и подбросил на руке, словно проверяя его вес: «Этот мог быть мой: пройди я по тропе на пару минут позже — и всё, приплыл бы. Серьёзная железяка, от американских "трёх топоров" (155-миллиметровая американская гаубица М777. — Ред.). Смотри, какие тут зазубренные края».

Осколков в жизни я видел предостаточно, и было странно слышать, когда о кусках железа, несущих смерть, рассуждали с позиции их художественной ценности: интересный цвет, причудливая форма.

Такое не придумаешь

Егор показал мне несколько своих больших картин и десятки эскизов, сделанных на передовой. Фото: АиФ/ Дмитрий Невзоров

А как Егор находит сюжеты для картины: придумывает заранее в Москве или выбирает на месте?

Планы на командировку, конечно, составляем в Москве, но война расставляет по-своему. На передовой всё другое: жизнь, смерть и даже воздух. Помню первые впечатления, когда только попал «за ленточку»: танки ездят, тут же каких-то бабушек уговаривают ехать в тыл, а те отказываются. Много брошенных животных. Детей запомнил. В Лисичанске мальчонка лет 5–7, маленький ещё совсем, играл с пустой трубой от гранатомёта. Тоже сюжет для картины, которую ещё не написал. Военных помню, видно, что недавно вышли с «передка»: уставшие, но в глазах ещё словно отблеск боя, который кистью передать сложно. Сидя в Москве и не видя в реальности всего этого, правдивой картины не напишешь.

На вопрос, как его принимали военные, когда он говорил, что художник и приехал писать картины, Егор со смехом рассказывает, что самое мягкое выражение было: «Тебя же здесь укокошат, а мы потом отвечай».

С каждой картиной связана своя непридуманная история, маленький эпизод наполненной горем и радостью фронтовой жизни. Фото: АиФ/ Дмитрий Невзоров

«Но когда поживёшь с солдатами в одном блиндаже, окопную грязь помесишь, да ещё их портреты напишешь и подаришь на память, совершенно другая картина вырисовывается. Бойцы сами предлагают и к подбитому танку сводить, и самый-самый "передок" показать, — объясняет Егор. — Отправляешься в командировку со своими, утверждёнными начальством планами, а потом обстоятельства берут тебя в оборот, и появляются сюжеты и герои, о которых ты и мечтать не мог. Как-то едем на "буханке", я впереди с водителем, остаётся последний блокпост — и дальше "передок". Краем глаза замечаю, как парни на блокпосту читают газету и веселятся. И это когда убогое серое утро, всё максимально грустно, взрывы слышны. Прошу остановиться, вышел, разговариваем о том о сём. Смотрю — перед самым блокпостом стоит сожжённый накануне украинский броневик. Парни бронированную дверь с него сняли и приспособили как защиту. Это так резануло глаз, что я быстро сделал наброски, а потом написал большую картину. Так сюжеты и появляются».

Люди на войне

Егор показал мне несколько своих больших картин и десятки эскизов, сделанных на передовой. «Картины маслом пишу в студии, — объяснил Егор, — а наброски могу и на "передке" сделать карандашом или темперными красками. Для фронта темпера самое то, в любой луже можно воду взять, разбавить и писать».

На картинах Егора странным образом время замерло либо за долю секунды до выстрела, либо, наоборот, бой только-только закончился. Фото: АиФ/ Дмитрий Невзоров

С каждой картиной связана своя непридуманная история, маленький эпизод наполненной горем и радостью фронтовой жизни. Но главные всегда люди. «Вот на этой — офицер с позывным "Химик", он держит в руках детское письмо. Я это увидел в блиндаже под Суджей. Сидит боевой здоровенный мужик во всей экипировке, автомат рядом, и письмо-сердечко детское, корявенько так вырезанное, показывает мне, а в глазах такая радость! А вот этих парней, — Егор подвёл меня к другой картине, — прямо на позиции зарисовал. Кто-то из них погиб, но тут они все живы. «Рамзеса» — командира, он слева стоит — еле уговорил мне позировать. Кругом бахает, позади него лес, выкошенный "артой", только обрубки торчат, а он стоит, смотрит на меня и не шелохнётся. Таким и остался на картине. Я тогда всех ребят зарисовал, а потом ещё и выполз перед блиндажом, чтобы его сфотографировать. Парни только у виска покрутили, но сказали, если что — прикроют огнём. За спиной у меня лес, в котором позиции ВСУ, и я перед ними маячу. Трава высокая была, не заметили — повезло. Сейчас понимаю, что дурацкая была затея, зато картина получилась что надо. С мамой "Рамзеса" иногда перезваниваюсь. Студия подарила ей копию картины, а недавно был у них в Донецке, отец "Рамзеса" подарил мне его штык-нож на память о сыне».

Герои не умирают

«Ты что здесь забыл, брат» Между прочим, тут стреляют, как-никак война. Вот тебя, не дай бог, укокошат, а мы потом отвечай», — с этих слов частенько начинается его знакомство с бойцами на передовой. Фото: АиФ/ Дмитрий Невзоров

На картинах Егора странным образом время замерло либо за долю секунды до выстрела, либо, наоборот, бой только-только закончился, все взрывы уже отгремели, и лишь дым ещё расползается на заднем плане. «Почему ты художник-баталист, а у тебя всё либо до, либо после боя?» — спросил Егора. Он мне ответил, что взрывы и выстрелы — лишь миг, а вся основная война — это адски тяжёлая работа: «Не хочу, чтобы на картинах была кровь и герои умирали. Пусть они живут. Такими, как я их помню, как их помнят родители».