Почему страны по всему миру неверно борются с кризисами — The Economist

Забастовки, хлебные бунты, рост популярности социализма — у всех этих проявлений народного недовольства была общая причина, утверждал в 1912 году экономист Ирвинг Фишер. По его мнению, все они были вызваны ростом стоимости жизни, причем проблема ощущалась всюду, от Франции до Индии, от Канады до Японии. И было бы абсурдно ожидать, что какая-нибудь страна в одиночку сможет справиться с этим мировым штормом.

МВФ согласен с Фишером. В последнем докладе «Перспективы развития мировой экономики» исследователи фонда изучили недавние периоды роста стоимости жизни. Сильнее всего она выросла во время кризиса 2007–2008 годов, когда в мире одновременно выросли цены на продовольствие и нефть, и после начала конфликта на Украине в 2022 году. И вот, после закрытия Ормузского пролива стоимость жизни вновь начала расти. Во время этих кризисов на глобальные факторы приходилось около 70% роста, но, разумеется, почти 100% обвинений достается местным политикам.

Что вообще можно считать кризисом стоимости жизни или, как говорят американцы, кризисом доступности? Для большинства людей ответ очевиден, его показывает чек за покупки в супермаркете или табло заправки. Однако Фишер хотел разграничить простой рост цен, то есть инфляцию, и рост цен, опережающий рост доходов. Тележка в супермаркете может подорожать, но так ли это важно, если зарплаты растут гораздо быстрее?

Может меняться и содержимое тележки. Советский экономист А.А. Конюс в 1924 году определил стоимость жизни как расходы, необходимые для достижения определенной степени удовлетворения потребностей. Если одни цены растут, а другие падают, домохозяйства соответствующим образом меняют свои привычки. Они будут покупать меньше дорогих товаров и больше дешевых, не обязательно изменяя при этом уровень своего благосостояния.

Экономисты МВФ сосредоточились на необычно резком росте стоимости товаров первой необходимости, таких как продовольствие и энергоносители. Найти замену этим товарам сложно, а цены на них резко колеблются, в отличие от других жизненно важных услуг, например здравоохранения. Чтобы отличить кризисы стоимости жизни от обычной инфляции, экономисты не учитывают случаи, когда продукты питания и топливо растут так же быстро, как и другие товары и услуги.

За последние 20 лет 90% из 85 изученных стран пережили кризис стоимости жизни, а 11 из них столкнулись даже с тремя или более. В среднем во время кризиса стоимость товаров первой необходимости за полтора года растет на 8% быстрее других цен и остается повышенной в течение нескольких лет. Зарплаты не поспевают за этим ростом, и в худший момент доходы с поправкой на инфляцию снижаются на 5,9% по сравнению с базовым сценарием без кризиса.

Можно ли что-то сделать, чтобы остановить это цунами бедствий? Жители залива Фанди, расположенного на восточном побережье Канады, не могут остановить приливы, которые здесь поднимаются выше, чем где-либо на Земле. Но они не спасовали перед могуществом природы и построили сотни километров дамб с водопропускными шлюзами, известными как абуато.

Правительства по всему миру тоже не сидели сложа руки и пытались ответить на кризисы стоимости жизни. В развивающихся экономиках усилия примерно поровну делятся между попытками сдержать цены и усилиями по повышению доходов. В богатых странах соотношение составляет примерно 40 к 60 в пользу повышения доходов, а в беднейших странах — наоборот.

Авторы доклада МВФ признают, что попытки подавить рост цен с помощью снижения пошлин и косвенных налогов и контроля над ценами могут незначительно снизить инфляционные ожидания. Однако других достоинств у этих мер практически нет. Они приносят больше пользы богатым, чем бедным, потому что обеспеченные покупают больше товаров, которые дешевеют благодаря этим мерам. По оценке исследователей, из каждого евро, потраченного на сдерживание цен на электричество, газ и бензин в странах Европы, менее обеспеченным досталось лишь 20 центов.

Иногда рост цен подавляют с помощью субсидий производителям. Они делают компании, находящиеся ниже по производственной цепочке, более конкурентоспособными за рубежом, что увеличивает их экспорт. Другими словами, деньги перетекают от налогоплательщиков к иностранным покупателям. Даже контроль над ценами, не требующий прямых выплат из государственной казны, в долгосрочной перспективе может приводить к бюджетным расходам. Государству нередко приходится спасать коммунальные предприятия, которые не могут переложить возросшие затраты на потребителей.

Эти меры также заглушают ценный сигнал рыночных цен. У потребителей нет причин снижать свой спрос или удовлетворять свои потребности с помощью альтернативного набора товаров, то есть они не будут надевать свитер, вместо того чтобы прибавить температуру на термостате.

Почему же правительства продолжают вмешиваться в ценообразование? В некоторых бедных странах, например, просто нет инфраструктуры для более эффективных видов помощи, таких как адресные выплаты малоимущим. Кроме того, ввести контроль цен или снизить пошлины можно гораздо быстрее, чем биться над повышением доходов. Вместо того чтобы компенсировать людям потери, эти меры просто предотвращают общественное недовольство. А то, что выгоды достанутся не только самым бедным, — недостаток с точки зрения бюджета, но зато преимущество с точки зрения политики.

Более того, попытки сдержать рост цен становятся все более популярными. В текущем нефтяном кризисе 70% мер, принятых правительствами богатых стран, были направлены именно на это, что почти вдвое больше, чем в 2022–2023 годах. Вот только между этими двумя эпизодами несколько правительств по всему миру потерпели поражение на выборах. Политики, конечно, не хотят, чтобы кризис стоимости жизни стоил им их богатств.

© 2026. The Economist Newspaper Limited. Все права защищены.

Материал The Economist переведен РБК и публикуется в рамках лицензионного соглашения. Оригинал статьи на английском языке — на сайте economist.com.