«Важно каждое слово». Сергей Гармаш — о творчестве и любимом городе

В предвыборном ролике «Единой России» Сергея Собянина окружают люди разных профессий, каждый из которых добился успеха в своем деле благодаря таланту и трудолюбию. Как это случилось в жизни народного артиста России Сергея Гармаша. Амплитуда его актерского дарования поражает – от спектакля «Кроткая» по рассказу Достоевского, где он вместе с оркестром Юрия Башмета два часа держит зал, до фильма «Чебурашка», после которого дети при встрече с ним в восторге кричат: «Гена!»

В беседе с «АиФ» Сергей Леонидович рассказал, что он вкладывает в понятие актерской репутации, об учебе в Школе-студии МХАТ, о том, как изменилась Москва за последние годы.

«Двести ролей — это арифметика»

Сергей Леонидович, когда вы сказали, что беседа будет происходить на съемочной площадке, пошла искать в интернете, где же вы сейчас снимаетесь. Сеть выдала пять проектов. Вы оправдываете репутацию актера, у которого в фильмографии уже более 200 ролей.

Сергей Гармаш: Двести ролей — это не репутация, а арифметика. И 70% от этой цифры — честно заработанные деньги без всякой репутации. Ещё 10% — киноэкспедиции, которые привлекли тем, что снимались в очень красивых местах России или зарубежья. Ещё какую-то часть нужно отнести к хорошей, дружной киногруппе: было здорово, но... без результата. А вот то, что составляет мою репутацию, — это 10 процентов от 200 ролей.

В этом году я снимаюсь всего-навсего во втором проекте.

Первой была картина под условным названием «Пёс», где много экшена: стрельбы, поездок на автомобиле. А сейчас мы с вами на съемочной площадке фильма «Тренировка гнева», где я играю главную роль тренера. А интернет, видимо, выдал вам ещё фильм о Петре Первом и проекты «Человек, который смеётся» и «Доктор Гаф», которые снимались в 2025 году.

А еще, когда мы договаривались о дате беседы и выбирали конкретное число в вашем графике, я услышала, что в день спектакля, а речь о постановке «Кроткая» в Малом театре, вы стараетесь не давать интервью.

Обычно я ставлю свое расписание таким образом, чтобы перед «Кроткой» было два свободных дня. Понимаете, у меня никогда в жизни не было спектакля с таким объёмом текста — два часа в моем исполнении звучит проза Достоевского. В этом есть что-то от моноспектакля.

Никогда раньше — работая в «Современнике» и потом в «Мастерской «12» Никиты Михалкова» — после летнего трехмесячного перерыва я не повторял текст ролей. Никогда. Слава Богу, с этим всё в порядке. Но тут другая история: в Достоевском невозможно упустить ни одного слова, ни одного междометия, даже какое-нибудь «опять-таки» или «одним словом» – важны. Как только любое слово у Достоевского вылетает — всё рушится как карточный домик. И своих слов в его тексты не вставить, никаких «кабы» или чего-то подобного.

«У Достоевского невероятное количество юмора»

Чувствуется, как вы любите Федора Михайловича. А ведь есть мнение, что произведения Достоевского должны оставаться на бумаге, мол, этот писатель не подходит для театра.

Для меня Достоевский — очень актёрский автор. Если бы я когда-нибудь преподавал и учил студентов, то один семестр точно был бы посвящен только Достоевскому. Ибо именно на Достоевском можно научиться прилюдно разрывать себя напоказ, выворачивать себя наизнанку. На мой взгляд, он в системе обучения актёрскому мастерству необходим. Во всяком случае, мне он сильно помог. И я бы ещё с удовольствием сыграл Достоевского.

А то, что к Достоевскому прилепилось клише депрессивного, мрачного писателя, – это, по-вашему, справедливо?

Мне смешно, когда говорят: «Достоевский пасмурный, тяжёлый, хмурый». Во-первых, у Достоевского невероятное количество юмора. Такого юмора, что иной раз ничего подобного не найдёшь. И почему Достоевский помогает в изучении актёрской профессии: он постоянно вёл с собой внутреннюю дискуссию. Приведу простой пример: однажды, когда он в один из разо́в проигрался до копейки, он специально одевался и выходил из дома через консьержа, чтобы тот подумал, будто он пошёл на обед, а обедать было не на что. Понимаете, какая внутренняя была жизнь.

Ему было важно, что о нём думает консьерж, получается?

Да. А, может быть, чтобы не было стыдно, чтобы консьерж не понял, что они сидят с женой в номере и голодают.

«У него очень непростой характер»

Давайте уточним — идея постановки рассказа «Кроткая» — ваша, верно? Вы сами себе устроили этот актерский праздник?

В общем-то, да, но в содружестве с Юрием Башметом и Виктором Крамером. Башмету эту идею я озвучил, когда посмотрел его спектакль с Костей Хабенским, где они играли «Маленького принца» с оркестром. Я сказал: «Юра, было бы интересно с тобой что-то сделать», и предложил «Кроткую». А потом был период, когда я ушёл из «Современника» и где-то полгода вообще не выходил на сцену. Затем просто позвонил Крамеру, рассказал свою идею, она его заинтересовала, и мы начали над этим потихоньку работать...

Можно попытаться сжато определить, о чем спектакль «Кроткая»?

Знаете, когда мы сыграли премьеру, была крохотная пресс-конференция, и вдруг какая-то девушка говорит: «Ой, вы сыграли такого абьюзера!» Мне это было, мягко говоря, неприятно. Наша трактовка с Виктором Крамером была в том, что это невероятно одинокий человек. Помню, в самом начале репетиций «Кроткой» я ехал в машине и слушал передачу по радио, где звонки слушателей выводили в эфир. Дозвонился один человек и говорит: «Вы знаете, у меня есть такая большая, огромная коллекция открыток...» И назвал какую-то сумасшедшую цифру. И продолжил: «Вы не могли бы мне подсказывать, куда её можно передать» Я одинокий человек». Я, когда это услышал, подумал: на самом деле, сегодня одиноких людей невероятно много. И мне захотелось сыграть такого человека... Знаете, даже расскажу вам такую историю: когда мы проговаривали (а это предполагает моя школа) с режиссером, кто он, мой герой, какое у него могло быть прошлое, я высказал предположение, что у него до встречи с женой никого не было. В смысле женщины у него не было до неё. У него непростое детство, у него непростая жизнь, очень непростой характер... И плюс, что очень важно, он говорит: «Меня всегда и везде не любили...» Вот это была отправная точка, какого человека я хотел сыграть.

«Это против моего внутреннего метода»

«Кроткую» вы начали репетировать сразу после «Чебурашки»?

После того как мы с Юрием Башметом и Виктором Крамером договорились, что будем делать «Кроткую», мы провели предварительные репетиции, в процессе которых Витя делал из текста пьесу. А потом у меня начинались съемки «Чебурашки». Это был конец лета, вернее, даже август. Я очень добросовестно взял с собой текст пьесы. Хотя не было у меня такой привычки, чтобы я заранее учил текст. Но, понимая, что это другой объём и что это Достоевский, я взял с собой нашу приготовленную пьесу, и на «Чебурашке» начал учить. У меня в начале съемок были дни с малой загруженностью. Я выходил к бассейну с этим текстом. Учу день, второй, третий, четвёртый — ноль! Просто ноль! Пробую снова — вообще ничего не укладывается! Плюнул и бросил. Понял, что это против моего внутреннего метода. Мы закончили «Чебурашку» где-то к концу октября. Я приехал в Москву, мы начали репетировать с Крамером... и всё стало укладываться. Всему свое время.

Вернусь, с вашего позволения, к «Чебурашке»: почему вы поверили в этот фильм и стали там сниматься?

Идеальный сценарий, каких сейчас не так уж много. «Чебурашка» не требовал, чтобы съёмочный день начинался с того, чтобы актёры в содружестве с режиссёром начинали переписывать сценарий, занимаясь не своей работой. К сожалению, такое сегодня сплошь и рядом. Это большая проблема.

А когда фильм вышел, стало понятно, что это большое такое счастье, подарок судьбы. В таком возрасте, когда тебя уже меньше снимают, потому что на экране лучше видеть молодых, юных, энергичных людей, получить огромный электорат юных зрителей. Я как-то ехал из Тулы, поздно вечером остановился на заправке, и, пока я там был – туда же подъехала женщина с дочкой, и девочка, увидев меня, как закричит на всю заправку: «Мама! Гена!» (Улыбается.).

Бесценный личный опыт

Режиссёр Никита Михалков, с которым вы работали на картине «12», однажды так сказал о вашем даровании: «Самородок, мощный, сложный, разнообразный, сам себя сделавший, сумевший опыт своей жизни вложить в огромное количество ролей». Вы ведь в Москву приехали уже сформировавшимся человеком?

Спасибо Никите Сергеевичу за такие слова. Восьмилетку я окончил в Херсоне, потом были Днепропетровское театральное училище, служба в театре кукол, срочная служба в армии. Служил недалеко от города Бологое. Перед дембелем думал, что, если когда-нибудь буду проезжать мимо этого места, буду матом орать в окно. Но прошло совсем немного времени, я стал курсировать между Москвой и Ленинградом и, проезжая Бологое, вспоминал службу с теплотой.

Армия — это жёсткое мужское общежитие. В моем случае стройбат — это еще и тяжёлый физический труд. Плюс, безусловно, непростые взаимоотношения, потому что, скажем так, служили бок о бок разные люди. В моей роте было 100 украинцев и 100 узбеков. И какая-то нормальная коммуникация между нами только через полгода службы наладилась. Все это и есть бесценный личный опыт, который помогал мне не раз.

Ну а потом, вы знаете, важнейшим для актера является еще и наблюдение за людьми в различных ситуациях. Вот даже сейчас мы с вами говорим, если произойдёт какой-то интересный момент, я должен его, с точки зрения своей профессии, зафиксировать. Это как большой и малый круги внимания у Станиславского. С одной стороны, мы сидим с вами, делаем интервью — это малый круг внимания, а большой круг внимания — что это съёмочная площадка, что сейчас осень и так далее. Вот эти два круга всегда надо в жизни совмещать. Эту науку студенты подробно изучают на первом курсе.

С каким чувством вы вспоминаете годы, проведенные в Школе-студии МХАТ?

Это такое невероятное какое-то счастье войти в Школу-студию МХАТ и увидеть в коридоре Евстигнеева, Табакова, Ефремова, Степанову, Пилявскую, Тарханова, Головко, Анну Михайловну Комолову — любимую актрису Немировича-Данченко. Степановой было под 90, Комоловой — за 80. И в какой они были прекрасной форме! И какая была атмосфера!

Эти четыре года в Школе-студии МХАТ – центральное событие моей жизни, с точки зрения профессии, да и просто моей жизни тоже, потому что там я встретил свою жену Инну, которая была моей однокурсницей. Это было просто какое-то невероятно счастливое время.

«В коммуналке было весело»

Как происходило ваше знакомство с Москвой, с точки зрения быта?

Сначала это были общежития, пока мы учились — в Школе-студии МХАТ, потом — коммуналка, но такая великолепная коммуналка. Потому что в одной комнате жила Лена Яковлева, во второй жили мы с женой, в третьей с женой и двумя детьми жил Володя Гуркин, драматург, автор пьесы «Любовь и голуби». Было невероятно весело и здорово.

Потом мы переехали в другую коммуналку (общежитие «Современника», которое существует до сих пор), где на 12 комнат — две кухни, одна ванная и два туалета. Она до сих пор является общежитием «Современника» и располагается прямо на Чистопрудном бульваре.